natabelush: (Default)
Я пару раз путешествовала во времени. Мне это снилось. Было  неприятно. Первый раз меня использовала какая-то контора по исправлению прошлого (причем гады не мое прошлое исправляли, а моих знакомых). В прошлом я оказывалась мгновенно и всего секунд на десять. Очень дискомфортная процедура, хотя никаких физических перемещений не было. Выглядело это так. Допустим, год тысяча девятьсот девяностый. Я образца тысяча девятьсот девяностого сижу с каким-нибудь приятелем, мы болтаем об актуальной на тот момент ерунде. Внезапно в меня вселяюсь я же (из будущего). Даже не вселяюсь - потому что я не делаю этого добровольно; меня будто вталкивает в меня же какая-то сила. Переменившись в лице, остекленев глазами, впавши в транс, я начинаю голосом робота из советского фильма про космос рассказывать приятелю, что если он пойдёт туда-то, сделает то-то, получится очень нехорошо, так что не надо. Приятель смотрит на меня открывши рот. Думает, что я или прикалываюсь, или сошла с ума. Через десять секунд я-из-будущего вылетаю из меня-из-прошлого, и приятель снова имеет дело со мной образца девяностого года. Он спрашивает - что это было? Но я-из-прошлого ничего не помню, для меня время шло непрерывно; я продолжаю свою трепотню. Приятель решает, что я дурочка (как минимум). Людям из конторы я не раз говорила, что подобный способ передачи информации ущербен, никто её не воспринимает всерьёз, потому что носитель информации кажется идиотом, который начинает ни с того ни с сего заговариваться; и главное, он не может подтвердить, что переданная информация - правда, потому что он сам ни сном ни духом, что послужил передатчиком.
В последний раз меня отправили в прошлое совсем недавно, другие люди. У других людей были другие технологии. В прошлое отправлялся непосредственно человек. Но эта контора тоже оказалась гниловата. У меня было задание: отправившись в 11 сентября 2001 года, предупредить о том, что в башни-близнецы в Нью-Йорке врежутся самолеты.
Отправили меня... )
natabelush: (Default)
Гостила я там во сне. Сон прошлогодний; я знаю, что чужие сны мало кому интересны (своих хватает), но там содержалось послание о психологии так называемого цивилизованного человека, поэтому я его запишу. Итак, страна, в которую я отправилась, была райским местом: теплое море, прекрасные пляжи, отличный сервис, счастливое, готовое оказать любую услугу население, высокий уровень жизни.
Когда всё идеально - всегда есть подвох. Там тоже был подвох. В райском месте за любое преступление (даже - за любое правонарушение) полагалась смертная казнь. Иностранцев это тоже касалось. Список преступлений был огромный; казнить могли за распитие спиртных напитков после девяти вечера и за наклеивание вверх ногами почтовой марки. Судов как таковых не было. Достаточно было двух человек, которые в специальном учреждении свидетельствовали, что ты валялся под кустом (например) или пукнул в трамвае, и тебе просто объявляли дату казни, а также оказывали психологическую и финансовую помощь. Это было очень гуманное государство. Вы спросите, как мировое сообщество смотрело на всё это? Мировое сообщество почему-то решило проявить толерантность. К тому же, повторюсь, это была счастливая страна, в ней не было диссидентов и вообще недовольных; никто не бухтел. А отношение местных к смерти было частью прекрасной и древней культуры. Остальной мир завидовал и приветствовал право гордого народа на самобытность.
РАЗУМЕЕТСЯ, Я ЧТО-ТО НАРУШИЛА. )
natabelush: (Default)
Ура, приснился не самый дурацкий сон! Хотя он совсем не похож на фестивальное кино, которое мне обычно снится, - да и вообще на кино не похож: ни музыки, ни титров, ни названия, монтаж любительский, - всё равно расскажу, потому что какая-никакая история есть.
Мы с сестрой Лёлькой гуляли по Новым Черёмушкам, с нами был кот Дитрих - шествовал, сверкая пышными меховыми панталонами. Мы перелезли через какой-то заросший мхом шлагбаум, и Черёмушки стали превращаться в симпатичный южный город (такие фокусы мне и раньше снились), казалось, ещё немного - и мы выйдем на набережную или к пляжу: мелькали какие-то зонтики от солнца, воздух стал солёным. И тут Дитрих пропал. Я стала носиться туда-сюда и кричать "Дитрих-Дитрих-где-ты-Дитрих". Кто-то высказался: "Девушка, какой Дитрих, что вы как в фашистской Германии?" Потом Лёлька говорит - "Вот он, Дитрих, бежит!" К нам бежала большая красивая собака, метис колли, белая с бежевыми подпалинами - радостно так бежала, язык набок. Мы пошли дальше с этим самым Дитрихом. Очень не сразу до меня дошло, что мой-то Дитрих был котом, а не собакой. К тому же - чисто белым котом. А собака была не вполне белая. Этот момент особенно озадачил. Но пришлось иметь дело с тем, что есть - во сне это проще - и на имя "Дитрих" собака отзывалась. 
Гуляя, мы обнаружили, что городе вообще не было ни одной кошки, только собаки. Причём собак было много и самых разных. 
Стемнело. Зловещие тени и всё такое. Собака Дитрих стала дрожать. Люди хватали своих собак на руки и бежали. Кто-то шепнул - "прячьте его!.." Остро захотелось обратно в Черёмушки. Но мы заблудились и кружились на месте. Собака Дитрих поджимала хвост и подвывала.
Вскоре выяснилась причина страха - улицы заполонили шустрые спецназовцы с приборами ночного видения. Чтобы долго не томить: это были не просто приборы ночного видения. С их помощью можно было распознать кошек, ставших (временно) собаками. Кошки в этом городе были под запретом, но они научились мимикрировать. Превращались в собак. И наш Дитрих сбегал куда-то и тоже превратился - вернулся собакой. А спецназовцы по ночам зачищали город от кошек. Их приборы работали только ночью.
Потом мы бежали, бежали, бежали, бежали... Не знаю, чем кончилось.
Портрет Дитриха:
natabelush: (Default)
Мне сегодня приснилось, что я живу в большом загородном доме с другом-вампиром. Он почему-то не мог окончательно определиться и несколько раз на дню превращался туда-сюда, из вампира в человека и обратно. Всегда на самом интересном месте. Поэтому жить с ним рядом было как-то тревожно. Разговариваешь, бывало, с человеком, человек задумывается, ты ждёшь ответа, и после паузы поворачивается к тебе бледно-сизая физиономия вампира: "Ты что-то сказала?"
Зато когда он был вампир, он становился талантлив во всём: прекрасно пел, рисовал, танцевал, готовил экзотические блюда, играл на всех музыкальных инструментах, ставил химические опыты и показывал фокусы. Это у них какой-то бонус к вампирству.
Однажды будучи вампиром он решил меня постричь. Оказался парикмахером-виртуозом. Причёска вырисовывалась, не побоюсь этого слова, просто вау, но - он вдруг стал человеком и тут же разучился держать в руках ножницы-расчёски. И осталась у меня на затылке непрезентабельная, тощая, длинная (по пояса) прядь волос.
К сожалению, я забыла почти все подробности нашей совместной жизни. Но помню одну безмолвную сцену: я в своей комнате, за окном тихая зимняя ночь, снежок пушится и поблёскивает, я смотрю сквозь стекло и вижу как к нашему дому подгребают другие вампиры, причём я вижу только тех, кто попадает в пятна света от редких фонарей; боюсь представить сколько же вампиров крадётся в темноте. Я смотрю, смотрю, как завороженная, потом зеваю и ложусь спать со словами "А ну вас. Это ваши вампирские разборки!".
natabelush: (Default)
Наконец мне приснился хоть сколько-то небессмысленный сон. А то в последнее время что ни сон, то позорище: например, красила во сне волосы в радикально чёрный цвет, и почему-то несколько прядей окрасились в радикально красный. Всю ночь думала, перекрашивать или так оставить.
А сегодня - буквально только что - приснился сон про режиссёра Звягинцева (сначала не хотела фамилию режиссёра называть, но лучше уж назвать, а то все подумают что это про Михалкова). Это был сон из будущего, в котором Звягинцев стал классиком и особенно прославился работой с актёрами. Я такое будущее вполне допускаю, ибо неисповедимы пути чужого развития.
Звягинцева играл Олег Борисов. Олег Борисов средних лет. Странно, конечно, но из песни слова не выкинешь.
Мы с ним оказались в одной квартире. Это была квартира людей из фильма "Елена" - того злополучного семейства, которое плодилось на московских задворках; лица у них были смазанные, будто грязной кисточкой проехались. Мы с Борисовым (или со Звягинцевым, не знаю уже) сидели на диване в так называемой гостиной. У меня была к нему пара каких-то неказистых вопросов. Но когда он заговорил, всё сразу переменилось; человек оказался такой психической силы, что попадая в поле его зрения ты оказываешься именно в его пространстве. И там случается странный эффект: ты можешь говорить только правду. То есть ту правду, о которой даже, пожалуй, не подозревал, правду "Сталкера"; но в "Сталкере" правда открывалась внезапно и последствия её были ужасны, а здесь ты с ней заранее примирён и выкладываешь её без стресса, без надрыва, в полном душевном спокойствии и абсолютно доверяя собеседнику, любя его, как себя. Хотя ты вполне умиротворён - понимаешь, что происходит что-то небывалое. И тебе хочется жить с этим всегда. Это очень странное и сильное ощущение, когда даже не подбираешь слова для самоформулировки (извините за выражение), а сразу выдаешь единственно верный вариант. Совершенно без стыда, без смущения, не прикрываясь щитом кокетства или цинизма или чего угодно.
ВОЗМОЖНО... )
natabelush: (Default)
Все уж забыли давно, конечно. А я помню и маюсь.
Обещала пересказать фильм "Печать" и не могу, до того он мне неприятен. Но приступаю - в надежде, что кому-нибудь это произведение доставит такие же неприятные минуты, какие доставило мне. Тут-то и полегчает сразу.
Дел там, казалось бы, на копейку: в некий город приезжают музыканты на соответствующий (музыкальный то бишь) фестиваль. Один из музыкантов - персонаж Колина Фёрта. Не помню, как зовут персонажа. Он альтист; с приехавшим на тот же фестиваль оркестром он исполняет - после нескольких репетиций - произведение современнного композитора, довольно странное; даёт мастер-классы, пьёт с дирижёром в баре гостиницы и вынужденно тусуется на приёмах - у мэра города, у кого-то из министерства культуры, у местной примадонны. В Фёрта влюбляются две подруги, скрипачки местного орекстра. Зрителю сначала кажется, что главный вопрос фильма - кто из подруг победит.
Теперь о том, как это всё сервировано. Главное - парадоксальный, кощунственный подход к музыке. Фильм перенаселён музыкантами, они постоянно что-то репетируют, оттачивают какие-то пассажи, носятся со своими инструментами, наконец - просто выступают; прекрасная почва для того, чтобы музыкой, как это обыкновенно делается, приподнять происходящее на экране, придать значительности. Но в "Печати" музыка этого не делает: монтаж нарочито рваный, и музыкальные фразы рвутся вместе с кадрами - а закадровой музыки нет вообще, сплошной синхрон; по картинке - тоже сурово, никаких вдохновенных лиц: нам показывают тяжёлую работу или унылые моменты усталости; пот, выступающий на лбу солирующего; смертную скуку в глазах литавриста, пока он сидит без дела; зоркий, как у охотника, глаз дирижёра, цепкий взгляд первой скрипки, пальцы пианиста, напрягшиеся за секунду до удара по клавишам, и так далее. Это звучит и выглядит антимузыкально, хотя за этим всем будто нарастающее нервное напряжение; хаос понял, что сейчас что-то будет - например, сотворение мира - и занервничал.
ДАЛЬШЕ БУДЕТ ЕЩЁ ХУЖЕ )
natabelush: (Default)
...Так вот, той ночью, когда мне приснился рассказ Чехова "Яичница" ("Яичница" здесь: http://natabelu.livejournal.com/389599.html), мне вдобавок приснились два фильма. Оба про любовь, один про безответную, другой про ответную, но лучше бы они были о чём-нибудь другом: такой любви нам не надо.
Это было современное европейское кино. Первый фильм - про любовь безответную . Назывался "Слабость". Почему-то. Картинка была стилизована под американское кино пятидесятых, но приёмы использовались нынешние; в целом фильм оставил неприятное, тяжелое впечатление, хотя сделан был талантливо.
(Теперь, про прошествии времени, до меня дошло, что эта самая "Слабость" - реплика-перевертыш на фильм Манкевича "Всё о Еве", 1950 года.)
"Слабость" - история о юной бесцветной девушке с лейсбийскими наклонностями, влюблённой в театральную актрису. Актрисе немного за сорок, и она - странная смесь из Маргариты Тереховой и Бетти Дэвис. Девушка тоже работает в театре (кем-то вроде помощника костюмера) и постепенно берет на себя заботы об актрисе - мелкие, вроде вовремя поданного кофе, вовремя вызванного такси, - и страдает от того, что актриса не видит её в упор и все хлопоты принимает как должное.
Действие фильма происходит исключительно в стенах театра, и он показан безо всякой романтизации, наоборот - это гнетущее, тёмное место. Поскольку девушка работает в костюмерной, в фильме есть отталкивающая сцена с перешиванием театрального костюма умершего артиста; костюм перешивают для того, кто займёт место покойника на сцене. Старая, пропитанная въевшимся потом ткань распарывается, и почему-то страшно, как будто это сцена в анатомичке. Собственно, история со смертью артиста - единственная история, которая, так скажем, озвучивается персонажами; это "внешний" сюжет фильма. Актриса лет десять играла с ним свой лучший спектакль, они составляли редкий дуэт (хотя в жизни они были друг другу антипатичны), и после смерти артиста все решили, что их спектакль, разумеется, будет снят с репертуара; но актриса, башмаков не износив, в которых шла за гробом, стала немедленно подыскивать ему замену. Она взялась за дело, не проронив не слезинки. По-видимому, ей изменила интуиция, потому что на эту роль благодаря её настойчивости ввели человека, который не только не мог конкурировать с покойным, но просто рядом не валялся. Актрисе было уже некуда отступать, и вся её дальнейшая мучительная деятельность была направлена на то, чтобы полностью изменить лицо спектакля и оставить введенному артисту как можно меньше пространства. Актриса была манипуляторшей, и её никто в театре не любил, кроме девушки-лесбиянки, и на сопротивление среде у неё уходила масса энергии.
А ДЕВУШКА... )
natabelush: (Default)
Судя по моей голове, в ночь с пятницы на субботу состоялась жестокая битва атмосферных фронтов. Моя голова очень остро реагирует на погодные перемены. Чудовищной болью. И вот я всю ночь маялась. Было даже короткое замыкание (в голове): что-то зашипело, вспыхнуло, бац - и всё вырубилось, погасло. Потом опять заработало. Мозг был жив. Я просыпалась, засыпала, металась по кровати, как романические дамы при смерти, а весёлые коты через меня прыгали, будто через физкультурного козла. Но сколько же, я вам доложу, мне всего приснилось! Из всего приснившегося рванья можно вычленить три совершенно внятные истории - они как-то умудрились реализоваться в короткие периоды сна. Это был один рассказ и два фильма.
Расскажу рассказ. Рассказ назывался "Яичница". Во сне утверждалось, что автор - Чехов. Содержание такое. Мелкий чиновник потерял жену (ну как потерял, - она, то есть, возьми да и помри). В последние годы они жили с неприязнью друг к другу, с чувством постоянной усталости и досады, и оба - цитирую - со стыдом и отвращением вспоминали свою взаимную влюблённость, горячие клятвы и любовную пылкость; так честные люди вспоминают о позорном преступлении, совершенном в юности в глупую минуту.
Неудивительно, что чиновник, овдовев, не расстроился. Одно только его беспокоило: каждое утро жена собственноручно готовила ему пышную, сытную яичницу, с картошечкой, лучком и грибами. Чиновник не мыслил своего дня без этой утренней яичницы. Он несколько раз после смерти жены нанимал новых кухарок, потом пытался соорудить такую же яичницу собственноручно, но его вялая, сопливая и безвкусная размазня не имела ничего общего с тем восхитительным, незабываемым блюдом, и начавшийся с неправильной яичницы день шел насмарку. Скоро он уже ни о чём не мог думать, кроме как о яичнице. Вспоминал её вкус и мучился, глотая слюну. В результате он вызвал к себе сестру жены под предлогом передать ей кое-какие вещи покойной, и выбрав минуту заговорил о яичнице. Голос его дрожал. Он признался, что всё бы отдал, лишь бы снова ощутить этот волшебный вкус - сладковатые грибки, хрустящая картошечка, какая-то загадочная приправа, лучок, и всё это вместе - рай, нежность, чудо! Сестра жены посмотрела на него с сочувствием, похожем на брезгливость, и сказала что делает яичницу так же, по заветам матушки. Чиновник затрепетал. Сестра жены тут же стала готовить. Он смотрел и изумлялся, сколь много манипуляций приходилось осуществлять ради этого простого блюда. Грибы и картошка жарились отдельно, ибо грибы давали сок и могли размягчить картошку; от сока следовало избавиться и продолжить жарение грибов. Лук репчатый должен был только чуть позолотиться, а не изжариваться полностью, зеленым же луком блюдо украшалось уже будучи готовым. Яйца взбивались до состояния морской пены, и в них зачем-то предварительно добавлялось мягкое сливочное масло. А главным секретом блюда было то, что в него подсыпалась измельченная сухая душица, причём именно в момент жаренья картошки и ни в какой другой. "Боже" - прошептал чиновник, когда сестра жены поставила перед ним тарелку с яичницей. И он вкусил. Он был счастлив, как ребёнок. К нему вернулся вкус жизни, вернулась радость, забрезжила надежда... Яичница вдруг стала очень солёной - потому что чиновник ел и плакал. Слезами благодарности, боли и раскаяния. Конец.
Я думаю, во сне рассказ был приписан Чехову из-за "Крыжовника", но объективно говоря, в моментах, когда чиновник сходил с ума от отсутствия правильной яичницы, было что-то совсем гоголевское, на грани.
А приснившиеся мне затем два фильма с этой "Яичницей" плохо соотносятся - они вроде диптиха, истории про любовь взаимную и невзаимную, перескажу при случае.

P.S. Разумеется, я ничего не выдумываю, как приснилось, так и рассказываю. А то, бывает, расскажешь какой-нибудь сон, а потом некоторые советуют, как сделать историю "логичнее", вносят правки - будто я могу что-то отредактировать в том, что мне приснилось. Я не несу за привидевшееся никакой ответственности, но и не имею никакого желания привирать.
natabelush: (Default)
(Пост от 24 февраля 2011 года.)
Одна норвежская художница заболела смертельной болезнью. Она сдалась без борьбы, решила отказаться от лечения и умереть дома. Принимала только обезболивающее.
Мужу художницы пришла в голову странная идея: запечатлеть её последние дни. Он нанял талантливую девушку-фотографа. Девушка стала приходить к ним каждый день в одно и то же время. Один день - один снимок. Художница постепенно угасала, и камера это улавливала. Но снимки получались очень красивыми, потому что лицо художницы становилось всё более скульптурным, глаза делались всё темнее и больше, и скоро она уже походила на икону. Когда художница умерла, девушка-фотограф передала вдовцу пачку фотографий. И оговорила своё право использовать эти снимки по своему усмотрению. Вдовец согласился, тем более что ему было не до выяснения прав.
Через некоторое время после похорон альбом вышел небольшим тиражом. В нём было две части: умирание художницы и влюбленность девушки-фотографа. Вторая часть предварялась словами: "В N (мужа художницы) я влюбилась в нашу первую встречу, но ситуация не располагала к признаниям. Моё признание - этот альбом". Девушка снимала себя каждый день, и снимков было столько же, сколько и с умирающей художницей. Но эффект они производили прямо противоположный: если художница казалась существом ангелоподобным, то влюблённая девушка как будто распадалась, становясь от снимка к снимку всё более некрасивой и отталкивающей.
Альбом раскупали очень охотно, поскольку в нём было что-то загадочное; этих двух женщин хотелось рассматривать. Пришлось допечатать ещё несколько тиражей. Девушка получила какую-то фотографическую премию. Любопытствующие донимали вдовца - ответит ли он взаимностью? Вдовец переехал в провинциальное местечко.

Через пару лет, листая злополучный альбом, вдовец поймал себя на том, что смотрит на девушку с жалостью и симпатией. Он нашёл её и прямо спросил - что она чувствует к нему сейчас.
"Ничего, - ответила девушка. - И никогда не чувствовала. Это был мой проект".

Вот такая история приснилась мне сегодня ночью.
natabelush: (Default)
(Пост от 17 сентября 2010 года.)
Когда мне было лет двадцать с небольшим, я постоянно ездила в Ярославль. У меня там был, с позволения сказать, роман...
Описать всё это довольно непросто. Человек говорил "приезжай", и я немедленно, всё бросив, ехала в этот самый Ярославль и проводила там сутки или двое. Моё достоинство нестерпимо страдало бы из-за такого расклада, когда бы я не была с этим человеком совершенно счастлива. Главное было - молча принять предложенные условия: со мной никто не собирался связывать жизнь. Эти встречи были остановками, перекусами, случайными пикниками, о которых никому не рассказывают. Время мы проводили прекрасно - Ярославль город интересный. Я постепенно осмотрела все "достопримечательности", особенно полюбила одну церковь, стоящую в стороне от туристических маршрутов - там было тихо, как в раю, паслась пара дышащих на ладан старушек, на задворках благоухали душно-сладкие цветочки, - в сами церкви, впрочем, я никогда не заходила из-за аллергии на православие. Иногда мы ночевали в каком-то деревенском доме, катались на лодке, потрошили рыбу... Другая жизнь, совсем другая. Однажды шли по городу, и он - кстати, Борисом его звали, - Борис, значит, говорит: а я здесь живу, можно зайти пообедать. Ну, мы и зашли. Нам очень обрадовались - его мама, папа, сестра и два брата, младший был совсем пацан. Меня они ни о чём не расспрашивали, удовлетворившись тем, что я - Наташа. Борис к родственникам был равнодушен и скрыть этого не пытался. Он вообще был странным - постоянно расслабленным... причём это была расслабленность конченого человека, а не довольного жизнью. Да, складывалось впечатление, что он именно жил-жил и в какой-то момент взял и кончился. Он очень легко входил в контакт с людьми - лодочниками, рыбаками, церковными старушками, священниками, - и выглядел заинтересованным, живым, даже перескакивал, когда было нужно, на волжский говор, - но мне было очевидно, какое глубокое, серое, беспросветное равнодушие за этим стоит, какая адская скука. Я быстро оставила попытки его очаровать своей красотой, умом и сообразительностью - в этом не было никакого смысла. Всякими там искусствами и литературами он не интересовался, хотя всегда был "в материале" - он всё знал, и обо всём, о чём ни спроси, отзывался дурно - про роман Набокова "Лолита" сказал, что это коровья жвачка. А про "Доктора Живаго" высказался и вовсе нецензурно.
Я не знала о нем ничего. Однажды спросила, где он работает - он ответил "в библиотеке", но, по-моему, это была шутка. Зато главное - то есть то, что могло бы стать главным на обывательский взгляд, - он рассказал сам: время от времени он лежит в психушке, причём ложится туда добровольно, его принимают как родного и не задерживают, когда он решает уйти. От этих новостей я несколько оторопела, но я уже была так привязана к человеку, что психушка ничего не могла изменить. В сущности, его поведение со стороны можно было расценить и как совершенно нормальное. Он даже дарил мне подарки. Когда мы виделись в последний раз, он подарил мне босоножки, такие удобные и крепкие, что они до сих пор "на ходу".
В какой-то момент он перестал звонить и говорить своё "приезжай". Я решила - вот всё и закончилось. Но на самом деле - я ждала. Я не знала ни телефона, ни адреса, и не запомнила того дома, где жили его родители и где мы один раз обедали. В итоге я написала в ярославскую психушку, что меня ужасно интересует судьба пациента такого-то, моего дальнего родственника. В письмо я вложила конверт с моим адресом; через две недели пришел ответ, что пациент такой-то умер - повесился.
Пережив известие (не без нервного срыва), я несколько лет не вспоминала эту историю, не пыталась анализировать - всё равно не было перспектив до чего-то додуматься. Поскольку странный роман был параллелен основному сюжету, моя жизнь не рухнула. Даже когда я поехала недавно в Ярославль с одним приятелем, ничего внутри не перевернулось. Я ехала туда, как в первый раз. Взяла видеокамеру, рассчитывая поснимать счастливых людей (Ярославль готовился к празднику, и это должно было как-то отразиться на лицах горожан). Но мой глупый приятель потащил меня к каким-то развалинам на окраине и стал там под мои стоны ковыряться. Я ныла, что мы куда-нибудь провалимся, найдём труп или будем убиты шайкой юных наркоманов, а приятель, не слушая меня, целеустремленно спускался в подвал разрушенного дома... Рядом со мной что-то зашуршало, я обернулась - по узкой, почти заросшей тропинке шёл человек, лысый, с рыбьими глазами... Приблизившись ко мне, он задержался и спросил, будто продолжая беседу, буквально следующее: "Борис Леонидович вам их подарил в ваш последний приезд, верно?" - и показал на мои босоножки. Я будто глотнула огня и отшатнулась; приятель, почуяв неладное, стал поспешно выбираться из подвала, я сделала ему знак рукой - стой, где стоишь, - и вцепилась незнакомцу в плечо: сейчас, сейчас он мне ВСЁ расскажет - почему Борис лежал в психушке, почему он вообще был таким, почему повесился, - и только я перевела дыхание, чтобы спросить - "Вы знали Бориса?" - как раздался страшный грохот: кот Мур скакал за своей кошкой Ромкой, сшибая на пути стулья, а за ними топотал Франц, задрав толстый хвост; несколько раз они проскакали мимо моих сонных глаз, пока я соображала, что всё это, от начала до конца, мне только что приснилось, и не было никакого повесившегося Бориса в моей жизни, а в Ярославле я в действительности была один раз и провела там пару часов, не заведя, разумеется, никакого романа.

Я решила записать этот сон, потому что он меня поразил своей абсолютной реалистичностью. И мне до сих пор досадно, что коты разбудили меня на самом интересном месте. Я хочу знать, что случилось с Борисом, чёрт возьми! Даже если его не существовало в природе.

СОН

Jul. 30th, 2011 11:14 pm
natabelush: (Default)
(Пост от 3 июня 2010 года.)
Интересно, замечал ли кто-нибудь, что "Сон" Лермонтова - очень кинематографическое стихотворение. Персонажу снится не просто сон, а сон с двойным дном (с двойным - как минимум). Это же просто саспенс какой-то. К тому же просто красиво, когда на долину Дагестана с её полдневным жаром наплывает веселый разговор пирующих  где-то в России.

В полдневный жар в долине Дагестана
С свинцом в груди лежал недвижим я;
Глубокая еще дымилась рана;
По капле кровь точилася моя. 

Лежал один я на песке долины;
Уступы скал теснилися кругом,
И солнце жгло их желтые вершины
И жгло меня — но спал я мертвым сном.
 

И снился мне сияющий огнями
Вечерний пир в родимой стороне.
Меж юных жен, увенчанных цветами,
Шел разговор веселый обо мне.
 

Но в разговор веселый не вступая,
Сидела там задумчиво одна,
И в грустный сон душа ее младая
Бог знает чем была погружена;
 

И снилась ей долина Дагестана;
Знакомый труп лежал в долине той;
В его груди дымясь чернела рана,
И кровь лилась хладеющей струей.

Ему снится девушка, которой снится он, которому снится девушка, которой снится он - можно было бы продолжать и продолжать (я обернулся посмотреть, не обернулась ли она, чтоб посмотреть, не обернулся ли я, хе-хе). Я вот только не знаю, был ли герой уже мёртв в самом начале (хотя "мёртвый сон" на это вроде бы указывает, есть сомнения - многие русские после мертвого сна успешно просыпались, да и кровь ещё "точилася"), - или же он умер в тот момент, когда героиня увидела его труп во сне. Должно быть, именно встреча двух снов и была моментом смерти, и переступивший черту герой уже смотрит на себя со стороны, встретив себя в чужом сновидении внутри своего; отмечает чернеющую рану трупа (а кровь, однако, ещё льётся, хотя и "хладеющей струёй"; вот, должно быть, неприятно умирать от кровопотери).
С другой стороны - вот так зависнув между сном и явью, видя сон, в котором ты кому-то снишься, можно умирать тысячелетиями, и это будет своего рода бессмертие. Вроде ты труп, а вроде и не труп.
Кстати, про труп. Набоков сердился на этот "знакомый труп", справедливо замечая, что правильно было бы "труп знакомого".
От себя добавлю, что свинец, поразивший сновидца - это засада. На слух "с свинцом" очень нехорошо, получается "с винцом в груди  лежал недвижим я"; и, кстати, этот покойник - не единственная жертва пристрастия Михаила Юрьевича к винцу-свинцу: Александр Сергеевич Пушкин, невольник чести, который кроме того, что пал
, оклеветанный толпой, также сделал это у Лермонтова с винцом в груди ("и жаждой мести, поникнув гордой головой"). К сожалению, казус ушёл в народ.
На этом мы закрываем поэтическую страничку (уходим пить пиво, стучать воблой по столу и нецензурно выражаться).

Page generated Jun. 29th, 2017 02:07 am
Powered by Dreamwidth Studios