ГАРРИ ПОТТЕР И НЕОХРАНЯЕМАЯ ВАГИНА
Feb. 28th, 2013 08:02 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
natabelushТаким могло бы быть название бестселлера, задайся кто-нибудь циничный целью написать жёсткую пародию на Джоан Роулинг - на "детскую" и "взрослую" одновременно, поместив Гарри Поттера в реальность "Случайной вакансии". Там бедного Гарри английские обыватели наверняка сожрали бы вместе с его волшебством; он махал, махал бы своей палочкой, но против лома не было бы волшебного приёма. Впрочем, сразу должна сознаться, что это я ради красного словца. Я никогда не читала книг Роулинг о Гарри Поттере (и даже кино не смотрела). Конечно, я знаю, что он хороший парень, добрый волшебник. При встрече я узнаю Гарри Поттера в лицо - он похож на молодого Шостаковича. Это всё, чем я располагаю. Поэтому никакого разрыва шаблона не произошло, когда я прочитала "Случайную вакансию" - для меня это была первая и единственная книга Роулинг.
Некоторым, как я посмотрю, читать было невыносимо скучно: долгосрочное, мол, погружение в тоску, а мы, мол, отвыкли. Ну, не знаю. Мне скучно не было. Я такое люблю: хорошая, толстая, подробная, язвительная, густонаселённая, современная, своевременная английская книга. Предельно развёрнутый Джонатан Коу, в которого влили немного Айрис Мёрдок и Элизабет Джордж. Впрочем, ей было приятно, что он изредка позволяет себе многозначительный слог, примерно так же, как она сама по особым случаям позволяла себе надеть шляпку - подобное предложение могли бы написать и Джордж, и Мёрдок. Этим я не хочу сказать, что книга Роулинг - эпигонство; просто она в традиции, и не в самой плохой. У Мёрдок порой встречаются характеры фантастические, у Роулинг они гораздо ближе к земле, но она столь же подробно описывает малейшие душевные движения. Элизабет Джордж заходит на посадку очень издалека, тогда как у Роулинг нет никакой лишней лирики; при этом "Случайная вакансия" читается с тем же беспокойством, с которым читаешь детективы Джордж, хотя никакой загадки в именно детективном смысле нет; беспокоит что же дальше. Роднит их и жестокость по отношению к детям. Невыносимая английская жестокость.
Сама Роулинг выразилась не то чтобы в чёрном юморе, скорее в тёмном сарказме, проступающем то более, то менее явно. Люди, прочитавшие "Случайную вакансию" в оригинале, отзывались о ней как о прозе действительно смешной - в смысле специфического английского юмора. Книга вообще тёмная, жуткая (при том, что увлекательная) и забавная (при том, что трагическая): смешно уже то, что единственный достойный человек, лучший друг лучших людей городка, умирает на первых страницах, и городок пытается устоять без праведника. Освободившееся место в Городском совете - это внешняя история, двигатель сюжета; внутренняя проблема - то, что самые светлые личности не могут найти в себе сил, чтобы стать моральными авторитетами для сограждан, и последовательно, один за другим, самым смешным и жалким образом терпят фиаско; со скрипом распахиваются старые шкафчики и начинается танец маленьких скелетиков. Роулинговские скелетики из шкафов - это не какие-то фантомы из прошлого или старые прегрешения, как было бы в детективе или триллере; это затаившиеся внутренние демоны, больные места, психологические мины, которые носят в себе люди; и смешна, и грустна человеческая слабость, она всегда так некстати; проклятый человеческий фактор, губитель пассажирских самолётов и благих намерений. А в финале, когда смерть снова достаёт своё жало, уже совсем не до смеха.
Я чувствовала, что Роулинг пожертвует ребёнком, чтобы заставить встрепенуться парочку взрослых, но сделала ставку не на ту лошадку: думала, что покончит с собой или погибнет девочка, которую доводили через фейсбук, и старалась её не любить, чтобы потом не страдать. Но эта девочка выплыла (в буквальном смысле). Роулинг пожертвовала другими детьми. Самую несправедливую смерть можно почуять за несколько страниц до, потому что подступы к ней напоминают один из романов той же Элизабет Джордж, "Это смертное тело", где параллельно основному повествованию автор протокольным языком подводила читателя к неизбежному и ужасному событию. Свидетельница спросила у мальчиков, почему они не в школе, а они ответили что уроки уже закончились. Такое заявление, должно быть, успокоило свидетельницу - у Джордж. Ему на глаза попался этот ребёнок, перемазанный в шоколаде, нечёсаный и вообще какой-то неприятный; Гэвин поспешил пройти мимо - у Роулинг. Знакомая мучительная неотвратимость; спасибо Роулинг, что у неё это был один из финальных эпизодов, а не пытка на протяжении всей книги. Маленький периферийный пацанчик из неблагополучной семьи, малыш в грязном памперсе, деловой колбаской бегавший между взрослыми, клянчивший печенье, слегка отставший в развитии; его всю дорогу хотелось изъять из семьи, дать ему йогурт, помыть ему попу. Это было лёгкое читательское беспокойство. Именно то легкое беспокойство, которое испытывали встретившиеся мальчику взрослые персонажи. Погиб он самым закономерным образом; даже не скажешь, что, мол, автор сгустила краски (а так хотелось бы сказать! жизнь, однако, доказывает, что авторы краски скорее разбавляют, чем сгущают).
Весь набор "социалки" присутствует: семья и школа, неповоротливость органов опеки, наркомания, подростковый секс, насилие в семье и так далее, однако в этом нет угрюмой отталкивающей публицистичности. Но профессиональные публицисты найдут для себя много интересного. Вот, например, сказанное устами младенца: За кем же пойдут избиратели? За сопляком или за мудаком? - советую записать и приберечь в качестве слогана к следующим президентским выборам.
Люди (слабые, нелепые, беспомощные, часто гадкие, но всё-таки не безнадёжные) Роулинг интереснее проблем как таковых. Персонажей в "Случайной вакансии" много, и это, как принято в подобных романах, замкнутое на себе общество; все трутся друг о друга, цепляясь шипами. Супружеские пары - отдельная история. За одной из тамошних жён как будто маячит тень Марты из "Кто боится Вирджинии Вульф?"; узнаваемые интонации человека, который занят тем, что придумывает, как бы побольнее куснуть вторую половинку - и не просто побольнее, а посмешнее, - и словить кайф (действительно, удачно получается; нет-нет да и разделишь с героиней удовольствие). Совсем отдельный треш - семьи с детьми-подростками. Как я уже сказала, я не читала книг о Гарри Поттере, но то, что Роулинг кое-что понимает в подростках - факт. Впрочем, иногда кажется, что в "Вакансии" она обходится с ними крутовато. ...На уме у него была не сама Кристал, а её шикарные сиськи и манящая неохраняемая вагина - это к слову о продростковом сексе.
Кстати, раз уж мы сейчас в интернете: интернет играет в повествовании не последнюю роль. И одну из самых зловещих.
При том, что роман очень английский, проблемы "Вакансии" в общем интернациональны, и нечто подобное происходило и происходит везде, в любом обществе. То есть с поправкой на температуру по больнице эту книгу теоретически можно представить себе американской, французской, греческой, - её нельзя представить только русской. Она, во-первых, слишком хорошо выстроена. А современный русский роман - это не конструкция, это субстанция; поплывшее желе, растаявший литературный холодец, с почти обязательными авторскими блужданиями с фонариком в потёмках. Второе и главное: у Роулинг нет ни одного полновесного рассуждалова об английском народе, английской интеллигенции и о загадочной английской душе (ни слова даже о том, что её нет, этой души). Чтоб не ходить далеко, возьмём фрагмент свежего романа из "Сноба", там как раз ищут формулу "национального характера": И хорошо! И прекрасно! Чем меньше русских, тем меньше проблем! Федор, вы здесь - и сидите вы здесь, и вцепитесь здесь изо всех сил, держитесь, найдите себе работу нормальную, Достоевского выкиньте в мусорное ведро: в России больше нет ничего, все сгнило, все умерло! Русскую душу?.. Пусть ваши профессора ищут русскую душу в русской литературе, в России нет русской души! И никакой души нет! Душа - здесь, где нормальные люди - вы обернитесь вокруг, посмотрите вы на нормальных людей, как живут нормальные люди!.. "Обернуться вокруг" и посмотреть на нормальных людей предлагается в Швейцарии, если что. Сложно себе представить, чтобы англичанин (американец, француз, грек) в здравом уме и трезвой памяти начал бы вдруг кричать в лицо другому англичанину (американцу, французу, греку): И хорошо! И прекрасно! Чем меньше англичан, тем меньше проблем! Говард, вы здесь - и сидите вы здесь, и вцепитесь здесь изо всех сил, держитесь, найдите себе работу нормальную, Диккенса выкиньте в мусорное ведро: в Англии больше нет ничего, все сгнило, все умерло! Английскую душу?.. Пусть ваши профессора ищут английскую душу в английской литературе, в Англии нет английской души! И никакой души нет! Душа - здесь, где нормальные люди - вы обернитесь вокруг, посмотрите вы на нормальных людей, как живут нормальные люди!..
Какие после этого поиски, какая антропология, какие формулы национальных характеров? Если человек с несоответствующей случаю горячностью, в одном шаге от эпилептического припадка или членовредительства утверждает, что а) есть, есть русская душа, б) нет, нет никакой русской души, - вывод один: он русский "и это многое объясняет". Вот и вся формула. Я бы законодательно запретила разговоры о русской душе лет на пять. Просто чтобы посмотреть, что получится. Наверняка русские литераторы этого не выдержали бы; они попытались бы оторваться на русском национальном характере, но это не то, не то! Нужна непременно душа. Только не подумайте, что я осуждаю. Я просто отмечаю особенности.
Куда интереснее, хочу вам заметить, не насаждать и не обсуждать русскую душу, а обнаруживать её там, где она никак не предполагалась. Русский дух дышит где хочет! Знаете ли вы, какой фрагмент из "Гекльберри Финна" стал в последнее время неожиданно популярным в наших широтах? Вот этот: После того как он вышел из тюрьмы, новый судья объявил, что намерен сделать из него человека. Он привел старика к себе в дом, одел его с головы до ног во все чистое и приличное, посадил за стол вместе со своей семьей и завтракать, и обедать, и ужинать - можно сказать, принял его как родного. А после ужина он завел разговор насчет трезвости и прочего, да так, что старика слеза прошибла и он сознался, что столько лет вел себя дурак дураком, а теперь хочет начать новую жизнь, чтобы никому не стыдно было вести с ним знакомство, и надеется, что судья ему в этом поможет, не отнесется к нему с презрением. Судья сказал, что просто готов обнять его за такие слова, и при этом прослезился; и жена его тоже заплакала; а отец сказал, что никто до сих пор не понимал, какой он человек; и судья ответил, что он этому верит. Старик сказал, что человек, которому в жизни не повезло, нуждается в сочувствии; и судья ответил, что это совершенно верно, и оба они опять прослезились. А перед тем как идти спать, старик встал и сказал, протянув руку: - "Посмотрите на эту руку, господа и дамы! Возьмите ее и пожмите. Эта рука прежде была рукой грязной свиньи, но теперь другое дело: теперь это рука честного человека, который начинает новую жизнь и лучше умрет, а уж за старое не возьмется. Попомните мои слова, не забывайте, что я их сказал! Теперь это чистая рука. Пожмите ее, не бойтесь!" И все они один за другим, по очереди, пожали ему руку и прослезились. А жена судьи так даже поцеловала ему руку. После этого отец дал зарок не пить и вместо подписи крест поставил. Судья сказал, что это историческая, святая минута... что-то вроде этого. Старика отвели в самую лучшую комнату, которую берегли для гостей. А ночью ему вдруг до смерти захотелось выпить; он вылез на крышу, спустился вниз по столбику на крыльцо, обменял новый сюртук на бутыль сорокаградусной, влез обратно и давай пировать; и на рассвете опять полез в окно, пьяный как стелька, скатился с крыши, сломал себе левую руку в двух местах и чуть было не замерз насмерть; кто-то его подобрал уже на рассвете. То, что американцу - сатира, русскому - даже не реализм, а программа "Прямой эфир с Михаилом Зеленском". Добавить к фрагменту заключение типа нет, этот народ не победить! он сам себя доведёт до цугундера - и возродится, как птица Феникс, из похмельной отрыжки и варёной картошки! - и русская проза готова, в лучшем виде.
Возвращаясь к Роулинг. Что касается языка (которым мы в большой степени обязаны переводчику), есть пара смутивших меня вещей. Например, в самом начале книги Саманта присела за кухонный стол, полы халата слегка разошлись, обнажив богатство пышного бюста, который сейчас покоился на сложенных руках. Всю свою жизнь я полагала (и до сих пор так думаю), что полы - это нижние края распашной одежды, так что когда разошедшиеся полы халата обнажили богатство бюста - мне ничего не оставалось, как представить себе бюст ниже колен. И немыслимой длины руки, поскольку беспрецедентно пышный бюст на них, сложенных, покоился. В общем, пассаж напомнил знаменитое белокурые локоны выбивались из-под её кружевного фартука. Ещё меня смутило как нахлёстанный в значении как подорванный (или, скажем традиционнее, как ужаленный). "Как нахлёстанные" в романе встретились мне дважды. Удивительное словоупотребление.
Роулинг питает слабость к тому чтобы заключать в скобки большие фрагменты текста, что, видимо, утомило редактора или корректора; скобка, открывшаяся на двадцать третьей странице, так никогда и не закрылась. Надеюсь, эта информация окажется полезной людям, которые будут заниматься переизданиями.
Некоторым, как я посмотрю, читать было невыносимо скучно: долгосрочное, мол, погружение в тоску, а мы, мол, отвыкли. Ну, не знаю. Мне скучно не было. Я такое люблю: хорошая, толстая, подробная, язвительная, густонаселённая, современная, своевременная английская книга. Предельно развёрнутый Джонатан Коу, в которого влили немного Айрис Мёрдок и Элизабет Джордж. Впрочем, ей было приятно, что он изредка позволяет себе многозначительный слог, примерно так же, как она сама по особым случаям позволяла себе надеть шляпку - подобное предложение могли бы написать и Джордж, и Мёрдок. Этим я не хочу сказать, что книга Роулинг - эпигонство; просто она в традиции, и не в самой плохой. У Мёрдок порой встречаются характеры фантастические, у Роулинг они гораздо ближе к земле, но она столь же подробно описывает малейшие душевные движения. Элизабет Джордж заходит на посадку очень издалека, тогда как у Роулинг нет никакой лишней лирики; при этом "Случайная вакансия" читается с тем же беспокойством, с которым читаешь детективы Джордж, хотя никакой загадки в именно детективном смысле нет; беспокоит что же дальше. Роднит их и жестокость по отношению к детям. Невыносимая английская жестокость.
Сама Роулинг выразилась не то чтобы в чёрном юморе, скорее в тёмном сарказме, проступающем то более, то менее явно. Люди, прочитавшие "Случайную вакансию" в оригинале, отзывались о ней как о прозе действительно смешной - в смысле специфического английского юмора. Книга вообще тёмная, жуткая (при том, что увлекательная) и забавная (при том, что трагическая): смешно уже то, что единственный достойный человек, лучший друг лучших людей городка, умирает на первых страницах, и городок пытается устоять без праведника. Освободившееся место в Городском совете - это внешняя история, двигатель сюжета; внутренняя проблема - то, что самые светлые личности не могут найти в себе сил, чтобы стать моральными авторитетами для сограждан, и последовательно, один за другим, самым смешным и жалким образом терпят фиаско; со скрипом распахиваются старые шкафчики и начинается танец маленьких скелетиков. Роулинговские скелетики из шкафов - это не какие-то фантомы из прошлого или старые прегрешения, как было бы в детективе или триллере; это затаившиеся внутренние демоны, больные места, психологические мины, которые носят в себе люди; и смешна, и грустна человеческая слабость, она всегда так некстати; проклятый человеческий фактор, губитель пассажирских самолётов и благих намерений. А в финале, когда смерть снова достаёт своё жало, уже совсем не до смеха.
Я чувствовала, что Роулинг пожертвует ребёнком, чтобы заставить встрепенуться парочку взрослых, но сделала ставку не на ту лошадку: думала, что покончит с собой или погибнет девочка, которую доводили через фейсбук, и старалась её не любить, чтобы потом не страдать. Но эта девочка выплыла (в буквальном смысле). Роулинг пожертвовала другими детьми. Самую несправедливую смерть можно почуять за несколько страниц до, потому что подступы к ней напоминают один из романов той же Элизабет Джордж, "Это смертное тело", где параллельно основному повествованию автор протокольным языком подводила читателя к неизбежному и ужасному событию. Свидетельница спросила у мальчиков, почему они не в школе, а они ответили что уроки уже закончились. Такое заявление, должно быть, успокоило свидетельницу - у Джордж. Ему на глаза попался этот ребёнок, перемазанный в шоколаде, нечёсаный и вообще какой-то неприятный; Гэвин поспешил пройти мимо - у Роулинг. Знакомая мучительная неотвратимость; спасибо Роулинг, что у неё это был один из финальных эпизодов, а не пытка на протяжении всей книги. Маленький периферийный пацанчик из неблагополучной семьи, малыш в грязном памперсе, деловой колбаской бегавший между взрослыми, клянчивший печенье, слегка отставший в развитии; его всю дорогу хотелось изъять из семьи, дать ему йогурт, помыть ему попу. Это было лёгкое читательское беспокойство. Именно то легкое беспокойство, которое испытывали встретившиеся мальчику взрослые персонажи. Погиб он самым закономерным образом; даже не скажешь, что, мол, автор сгустила краски (а так хотелось бы сказать! жизнь, однако, доказывает, что авторы краски скорее разбавляют, чем сгущают).
Весь набор "социалки" присутствует: семья и школа, неповоротливость органов опеки, наркомания, подростковый секс, насилие в семье и так далее, однако в этом нет угрюмой отталкивающей публицистичности. Но профессиональные публицисты найдут для себя много интересного. Вот, например, сказанное устами младенца: За кем же пойдут избиратели? За сопляком или за мудаком? - советую записать и приберечь в качестве слогана к следующим президентским выборам.
Люди (слабые, нелепые, беспомощные, часто гадкие, но всё-таки не безнадёжные) Роулинг интереснее проблем как таковых. Персонажей в "Случайной вакансии" много, и это, как принято в подобных романах, замкнутое на себе общество; все трутся друг о друга, цепляясь шипами. Супружеские пары - отдельная история. За одной из тамошних жён как будто маячит тень Марты из "Кто боится Вирджинии Вульф?"; узнаваемые интонации человека, который занят тем, что придумывает, как бы побольнее куснуть вторую половинку - и не просто побольнее, а посмешнее, - и словить кайф (действительно, удачно получается; нет-нет да и разделишь с героиней удовольствие). Совсем отдельный треш - семьи с детьми-подростками. Как я уже сказала, я не читала книг о Гарри Поттере, но то, что Роулинг кое-что понимает в подростках - факт. Впрочем, иногда кажется, что в "Вакансии" она обходится с ними крутовато. ...На уме у него была не сама Кристал, а её шикарные сиськи и манящая неохраняемая вагина - это к слову о продростковом сексе.
Кстати, раз уж мы сейчас в интернете: интернет играет в повествовании не последнюю роль. И одну из самых зловещих.
При том, что роман очень английский, проблемы "Вакансии" в общем интернациональны, и нечто подобное происходило и происходит везде, в любом обществе. То есть с поправкой на температуру по больнице эту книгу теоретически можно представить себе американской, французской, греческой, - её нельзя представить только русской. Она, во-первых, слишком хорошо выстроена. А современный русский роман - это не конструкция, это субстанция; поплывшее желе, растаявший литературный холодец, с почти обязательными авторскими блужданиями с фонариком в потёмках. Второе и главное: у Роулинг нет ни одного полновесного рассуждалова об английском народе, английской интеллигенции и о загадочной английской душе (ни слова даже о том, что её нет, этой души). Чтоб не ходить далеко, возьмём фрагмент свежего романа из "Сноба", там как раз ищут формулу "национального характера": И хорошо! И прекрасно! Чем меньше русских, тем меньше проблем! Федор, вы здесь - и сидите вы здесь, и вцепитесь здесь изо всех сил, держитесь, найдите себе работу нормальную, Достоевского выкиньте в мусорное ведро: в России больше нет ничего, все сгнило, все умерло! Русскую душу?.. Пусть ваши профессора ищут русскую душу в русской литературе, в России нет русской души! И никакой души нет! Душа - здесь, где нормальные люди - вы обернитесь вокруг, посмотрите вы на нормальных людей, как живут нормальные люди!.. "Обернуться вокруг" и посмотреть на нормальных людей предлагается в Швейцарии, если что. Сложно себе представить, чтобы англичанин (американец, француз, грек) в здравом уме и трезвой памяти начал бы вдруг кричать в лицо другому англичанину (американцу, французу, греку): И хорошо! И прекрасно! Чем меньше англичан, тем меньше проблем! Говард, вы здесь - и сидите вы здесь, и вцепитесь здесь изо всех сил, держитесь, найдите себе работу нормальную, Диккенса выкиньте в мусорное ведро: в Англии больше нет ничего, все сгнило, все умерло! Английскую душу?.. Пусть ваши профессора ищут английскую душу в английской литературе, в Англии нет английской души! И никакой души нет! Душа - здесь, где нормальные люди - вы обернитесь вокруг, посмотрите вы на нормальных людей, как живут нормальные люди!..
Какие после этого поиски, какая антропология, какие формулы национальных характеров? Если человек с несоответствующей случаю горячностью, в одном шаге от эпилептического припадка или членовредительства утверждает, что а) есть, есть русская душа, б) нет, нет никакой русской души, - вывод один: он русский "и это многое объясняет". Вот и вся формула. Я бы законодательно запретила разговоры о русской душе лет на пять. Просто чтобы посмотреть, что получится. Наверняка русские литераторы этого не выдержали бы; они попытались бы оторваться на русском национальном характере, но это не то, не то! Нужна непременно душа. Только не подумайте, что я осуждаю. Я просто отмечаю особенности.
Куда интереснее, хочу вам заметить, не насаждать и не обсуждать русскую душу, а обнаруживать её там, где она никак не предполагалась. Русский дух дышит где хочет! Знаете ли вы, какой фрагмент из "Гекльберри Финна" стал в последнее время неожиданно популярным в наших широтах? Вот этот: После того как он вышел из тюрьмы, новый судья объявил, что намерен сделать из него человека. Он привел старика к себе в дом, одел его с головы до ног во все чистое и приличное, посадил за стол вместе со своей семьей и завтракать, и обедать, и ужинать - можно сказать, принял его как родного. А после ужина он завел разговор насчет трезвости и прочего, да так, что старика слеза прошибла и он сознался, что столько лет вел себя дурак дураком, а теперь хочет начать новую жизнь, чтобы никому не стыдно было вести с ним знакомство, и надеется, что судья ему в этом поможет, не отнесется к нему с презрением. Судья сказал, что просто готов обнять его за такие слова, и при этом прослезился; и жена его тоже заплакала; а отец сказал, что никто до сих пор не понимал, какой он человек; и судья ответил, что он этому верит. Старик сказал, что человек, которому в жизни не повезло, нуждается в сочувствии; и судья ответил, что это совершенно верно, и оба они опять прослезились. А перед тем как идти спать, старик встал и сказал, протянув руку: - "Посмотрите на эту руку, господа и дамы! Возьмите ее и пожмите. Эта рука прежде была рукой грязной свиньи, но теперь другое дело: теперь это рука честного человека, который начинает новую жизнь и лучше умрет, а уж за старое не возьмется. Попомните мои слова, не забывайте, что я их сказал! Теперь это чистая рука. Пожмите ее, не бойтесь!" И все они один за другим, по очереди, пожали ему руку и прослезились. А жена судьи так даже поцеловала ему руку. После этого отец дал зарок не пить и вместо подписи крест поставил. Судья сказал, что это историческая, святая минута... что-то вроде этого. Старика отвели в самую лучшую комнату, которую берегли для гостей. А ночью ему вдруг до смерти захотелось выпить; он вылез на крышу, спустился вниз по столбику на крыльцо, обменял новый сюртук на бутыль сорокаградусной, влез обратно и давай пировать; и на рассвете опять полез в окно, пьяный как стелька, скатился с крыши, сломал себе левую руку в двух местах и чуть было не замерз насмерть; кто-то его подобрал уже на рассвете. То, что американцу - сатира, русскому - даже не реализм, а программа "Прямой эфир с Михаилом Зеленском". Добавить к фрагменту заключение типа нет, этот народ не победить! он сам себя доведёт до цугундера - и возродится, как птица Феникс, из похмельной отрыжки и варёной картошки! - и русская проза готова, в лучшем виде.
Возвращаясь к Роулинг. Что касается языка (которым мы в большой степени обязаны переводчику), есть пара смутивших меня вещей. Например, в самом начале книги Саманта присела за кухонный стол, полы халата слегка разошлись, обнажив богатство пышного бюста, который сейчас покоился на сложенных руках. Всю свою жизнь я полагала (и до сих пор так думаю), что полы - это нижние края распашной одежды, так что когда разошедшиеся полы халата обнажили богатство бюста - мне ничего не оставалось, как представить себе бюст ниже колен. И немыслимой длины руки, поскольку беспрецедентно пышный бюст на них, сложенных, покоился. В общем, пассаж напомнил знаменитое белокурые локоны выбивались из-под её кружевного фартука. Ещё меня смутило как нахлёстанный в значении как подорванный (или, скажем традиционнее, как ужаленный). "Как нахлёстанные" в романе встретились мне дважды. Удивительное словоупотребление.
Роулинг питает слабость к тому чтобы заключать в скобки большие фрагменты текста, что, видимо, утомило редактора или корректора; скобка, открывшаяся на двадцать третьей странице, так никогда и не закрылась. Надеюсь, эта информация окажется полезной людям, которые будут заниматься переизданиями.
